-- Я и не женюсь: женится Ханс. Мамонов кулаком по столу треснул и еще раз нечистого помянул.
-- Так вы, сударь, что ж это, меня все время только морочили?
-- Морочил, -- говорю, -- генерал, виноват! Но иначе вы меня и слушать бы не стали. А ваше сиятельство -- человек благородный, душевный. Теперь, когда вы меня выслушали и знаете, в чем дело, вы примете угнетенных под свое покровительство и их осчастливите.
-- То есть кого?
-- Да Лотте и Ханса. Пастор уже позван в церковь, а сами же вы ведь предложили себя девушке в посаженые отцы. За кого бы она ни вышла -- не все ли вам равно? Была бы лишь счастлива; а лучшего мужа, чем Ханс, ей не найти.
Глядит на меня генерал, да вдруг как разразится -не гневною уже бранью, а раскатистым смехом:
-- Ха-ха-ха-ха! Вот уж разодолжили, можно сказать! Ну, что ж, коли все так, как вы говорите, то отчего бы ее и не осчастливить?
И, обернувшись к стоявшим у дверей казакам:
-- Привести, -- говорит, -- сюда того молодчика. Привели Ханса. Локти у него назад скручены, вид злобный -- затравленного зверя. От лютого казачьего генерала он чаял, конечно, и лютую расправу. Ан, заместо того сей дикарь говорит ему с преблагодушной улыбкой:
-- Вот что, Ханс: хочешь жениться на хозяйской дочке?