-- А поверит, так для вас же хуже: он во все концы разведчиков разошлет, и так как на 20 верст кругом никаких французов не окажется, то за ложное донесение вас на цепь хоть и не посадят, но к суду потянут. Мой совет вам -- откровенно повиниться: посердится, но умилосердится.
А тут как раз и курьер от Волконского:
-- Ваше благородие! Пожалуйте к его сиятельству. Побледнел мой Сеня, но, делать нечего, поплелся к его сиятельству. Через пять минут назад возвращается -- уже не бледный, а пунцовый до ушей.
-- Ну, что? -- спрашивает Муравьев. Криво усмехнулся.
-- Да что! На неделю под арест.
-- Только-то? Скажите спасибо петербургскому дядюшке.
-- Арест-то что! Чего мне жалко, так моего анекдота. Уж так, кажется, складно придумал, лучше всякого романиста. А князь и слушать не хотел. "Покайтесь, -- говорит, -- что были у графа Цедлица". Ну, и покаялся. Заврешься -- бьют, недоврешься -- бьют. Вперед наука: ври, да знай меру.
Вот он каков, мой хохол! Как с гуся вода. А теперь и писаря и курьеры по всему штабу анекдот его со смехом пересказывают. Одобрение всеобщее еще заслужил!
Июля 31. Наконец-то Австрия надумалась! Заключила с нами и Пруссией оборонительный и наступательный союз и Наполеону открыто тоже войну объявила.
Дабы неприятеля с тылу и фланга обойти, на соединение с "цесарцами" (как называют у нас австрийцев) завтра один русский корпус и один прусский в Богемию выступают; главные же силы на него с фронта ударят.