-- Выйдут такие же ленивцы и тунеядцы, как их родители, -- проворчал Скарамуцциа. -- Народ наш вконец опустился. Тебе все хотелось жизни. Но разве это жизнь? В настоящее время жизнью у человека может называться только служение науке. Большинство служит ей, правда, только механически: двигателями являемся мы, избранники науки. Сейчас вот ты увидишь такую одухотворенную наукою жизнь людей низшего разбора.
Они въехали в фабричный квартал. Еще улица, другая, -- и веттура остановилась перед мрачным кирпичным зданием обойной фабрики.
При самом входе на фабрику, их охватило тяжелым запахом клея, красок и жилья. Содержалась фабрика довольно неопрятно; а самые условия производства еще более отравляли в ней воздух, и все рабочие: мужчины, женщины и дети, имели изнурённый, больной вид. Следуя за своим ментором из отделения в отделение, Марк-Июний рассеянно прислушивался к его объяснениям: поголовная болезненность этих "механических служителей науки" производила на него удручающее впечатление.
-- Я не могу спокойно видеть этих -- несчастных! -- заметил он. -- А эти подростки -- краше в гроб кладут! Доживут ли они еще до взрослого возраста?
-- Сомнительно, -- отвечал Скарамуцциа. -- Но что же, любезный, делать? Без жертв не обходится никакой успех цивилизации.
-- Да в чем тут цивилизация? В пестрой бумаге, которою вы оклеиваете ваши комнаты? Неужели, по-твоему, это тоже -- служение науке, настоящая жизнь? Это -- жертвоприношение, но не богам, а вашей же людской прихоти. Помочь этим беднякам я один, разумеется, не в силах. Но, глядя на них, сердце кровью обливается. Уйдем, пожалуйста!
-- Да я не все еще показал тебе...
-- Уйдем, сделай такую милость!
-- Ты, сын мой, может быть, проголодался?
-- Да, да! Тот писака верно ждет уже нас.