Но вот поезд домчал их и до станции Помпеи.
Марк-Июний горел таким нетерпением поскорее увидеть дорогой ему город, что опередил своего учителя и насильно протеснился мимо вертящегося контрольного колеса у кассы, не обращая внимания на кассира, который кричал и махал ему рукой:
-- А плату-то за вход, синьор!
-- Я заплачу за него, -- сказал Скарамуцциа и поспешил вслед за помпейцем.
Нагнал он его на ближайшей улице восставшего из-под пепла города. Марк-Июний стоял посреди улицы на коленях и с благоговением припадал губами к каменной мостовой.
-- Что ты делаешь? -- спросил Скарамуцциа.
-- Что я делаю? Да как же мне, скажи, после стольких лет отлучки не целовать родной почвы! Взгляни только, взгляни: ведь каждый камень тут положен руками моих братьев. Даже две колеи на них от колесниц сохранились по всей мостовой, будто сейчас здесь еще гремели колеса. Да и сам я сколько раз, бывало, бороздил эти камни, когда проезжал к Лютеции или назад от неё, на свою виллу...
Он со вздохом приподнялся и тут только, казалось, заметил синевшее в отдалении море.
-- Помилуй, Нептун! -- воскликнул он. -- Да где же гавань?
-- Древней гавани, как видишь, и следа уже нет, -- отвечал профессор. -- Море тогда же отхлынуло и не возвратилось.