-- Что, молодчики мои, острожнички, как живете-можете? -- насмешливо-ласково приветствовал двух боярчонков Разин. -- Все у нас ноне угощаются, так и для вас лишняя чарочка найдется.
-- Нам с братом пить не в привычку, -- уклонился Юрий.
-- Лиха беда начало, -- заметил Шмель, наливая каждому из братьев по полной стопке. -- Первая колом, вторая соколом, а прочая мелкими пташками.
-- Нет, мы пить не станем, -- заявил решительно и Илюша.
-- Да что вы -- мужчины али красные девицы? -- не отставал Шмель. -- Ноне, вишь, и наша царевна душа-девица добрым винцом не брезгает.
-- Ну, будет, не трожь младенцев! -- сказал, нахмурясь, атаман и покосился на свою полонянку, которая поникла отуманенной головкой, как обломанный в стебельке цветок. -- Пущай покамест так посидят, уму-разуму поучатся. Ты, Осип, не досказал нам еще про твоего Мишку. Что было с ним дальше-то?
-- А дальше пошла уж самая потеха. Рос он у меня не по дням, а по часам; ручной медвежонок Мишка стал заправским медведем Михайлой Потапычем, по прозванью Топтыгин. Случилось тут ввечеру, иду я в кружало, а Михайло Потапыч мой опять за мной увязался. Хорошо. Пришли, сел я на лавку, а он-то, глядь, прямехонько к стойке, да к бочонку с вином. Запомнил, знать, разбойник, с прошлого раза, что кабатчик для смеху угостил его тоже из бочонка. Схватил теперича лапами бочонок, опрокинул, да и вышиб втулку. Вино полилось на пол рекой. А ему и любо: давай лакать. Ну, хозяину это, знамо, не гораздо показалося; выскочил из-за стойки, да давай отнимать у него бочонок, пока не все вино еще вытекло. А Топтыгин мой, озлобясь, что не дают ему всласть нализаться, мигом его облапил, подмял под себя, так что ребра хрустнули. Накинулись тут на него хозяйские молодцы, а он лапой одного по зубам -- два зуба вышиб; другому рубаху с плеча, да с рубахой и мяса клок. Вижу: шутки плохи; вылил я на проказника целый ушат воды. Выпустил он тут из лап кабатчика, а тот еле уже дышит, и по сей час, я чай, клянет моего Михаилу Потапова сына Топтыгина.
Наградой умелому рассказчику был раскатистый хохот подгулявших товарищей и самого атамана. Не могли удержаться от смеха и оба боярчонка. Одна только Гурдаферид не разделяла общей веселости; выражение ее печальных чернобархатных глаз стало как будто еще печальнее и строже. Заметил это и рассказчик, и был, видимо, задет за живое.
-- Да что ты, Несмеяна-царевна, надулась как мышь на крупу? -- вскинулся он на нее. -- Одно слово: баба!
-- Баба бабе розь, -- внушительно проговорил Разин, -- и про мою княжну никто словечка дурного ронить не моги!