-- С чего ты взяла?
-- Илюша сейчас только вернулся из Москвы... Подбежав к открытому окошку, Зоенька крикнула брату, только что сдавшему своего коня Терехе:
-- Илюша! Скорей сюда, скорей!
И Илюша уже у отца, припадает к его руке, наскоро передает ему о том, как, благодаря Спиридонычу, новый царский любимец, окольничий Матвеев, упредил государя, и как затем, при выходе царя из Успенского собора, он, Илюша, бил ему челом.
С самого изгнания своего "блудного сына" из дома Илья Юрьевич впал в прежнюю угрюмую апатию. Только два раза в день, когда Илюша и Зоенька приходили к нему в опочивальню пожелать доброго утра и доброй ночи, тусклый взор его слегка просветлялся, и рука его осеняла обоих крестным знамением.
Понятно поэтому, с каким сердечным замираньем оба наблюдали теперь за отцом, на которого известие о снятии с него опалы произвело, видимо, глубокое впечатление; в возбужденных чертах его можно было прочесть не столько удовольствие, сколько досаду от оскорбленного самолюбия.
-- Не след было тебе уничижаться моим именем, не след! -- промолвился он желчно. -- Ну, да ведь ты о себе же, чай, больше хлопотал: очистил себе напредки путь житейский ко всяким почестям и отличиям...
-- Нет, батюшка, клянусь тебе Богом, -- самым искренним тоном уверил Илюша, -- о себе я при этом ничуть не думал! Почестей и отличий мне никаких вовек не надо...
-- Не заклинайся, сынок. Как отведаешь раз их сладость, так не то запоешь. Моя же песня спета. В Москву я уже ни ногой...
-- И я тоже! -- подхватил Илюша. -- За нашу Талычевку я отдам всю Москву...