-- Умывает себе руки, как Понтий Пилат: "Моя хата с краю -- ничего не знаю".
-- Так что ж, Богдан Карлыч, придется уж нам с тобой идти. Батюшка, говоришь ты, теперь в молельне?
-- В молельне, да. Делать нечего, идем.
Но еще за две горницы от молельни до них донеслись угрожающие раскаты как бы львиного рыка. Оба удвоили шаги.
Дверь в молельню против обыкновения была открыта настежь, следующая за ней дверь в оружейную палату -- точно так же.
Посреди палаты стоял Илья Юрьевич и, стуча по полу своей тростью, захлебываясь собственной речью, громил сбежавшихся на его крик нескольких домочадцев.
-- Да что же вы все оглохли, онемели, что ли? Вон на стене нет двух саблей, нет турецкого палаша, нет трех пистолей, трех пороховниц. Где ж они, куда девались? Я вас спрашиваю.
-- Унесены, стало, государь батюшка, -- решился тут подать голос один из холопей.
-- Болван! Сам вижу, что унесены. Да кем? Кто посмел их снять со стены?
-- Надо быть, что те самые, что увели и трех коней с конюшни.