Де Будри, несмотря на свои преклонные лета, чрезвычайно живой и подвижный, вертя в пальцах черепаховую табакерку, предложил Пушкину простой грамматический вопрос, но предложил по-русски, уморительно коверкая слова. Пушкин, с трудом подавляя улыбку, отвечал ему без запинки на самом чистом парижском наречии. Француз весь так и встрепенулся и не замедлил сам перейти на свой родной язык.
— А! Так вы, милый мой, читали, быть может, и наших великих классиков?
— Расина, Корнеля, Мольера? — переспросил Александр. — Читал, так же как и философов Руссо, Вольтера…
— Руссо и Вольтера! — вырвалось у графа Разумовского, и он многозначительно переглянулся с присутствующими. — Тоже, видно, брали без спроса из библиотеки отца?
— Да…
— Будем надеяться, что вы их хотя бы наполовину не поняли.
— Ну, Расин, Корнель и даже Мольер безвредны, — вступился мосье де Будри.
— Я умею читать Мольера и на разные голоса, — вызвался ободрившийся опять Пушкин.
— О! О! На разные голоса! Не разрешите ли, ваше сиятельство, прочесть ему нам для образчика какую-нибудь мольеровскую сценку?
— Отчего же, пускай прочтет. Выбор пьесы, молодой человек, мы предоставляем вам.