продекламировала Наденька, принимая цветок и упиваясь его нежным благоуханием.
— Первый ландыш — в июле-то месяце? — засмеялся Ластов.
— Ну да, вам бы все критиковать. И ландыш-то окрестили по-латыни: convalaria! Вот он и потерял уже половину своего природного запаха. Эх, вы, натуралисты!
— Натуралисты, Надежда Николаевна, вернее всякого ненатуралиста понимают поэзию природы.
— Скажите! Мы — дети в естественных науках, так и не можем постичь всех затаенных красот природы; так, что ли?
— Вы вот шутите, а не знаете, что высказываете глубокую истину. Как вы полагаете: если вы ребенку прочтете что-нибудь из Гейне, из Шиллера, доставите ли вы ему этим большое удовольствие?
— Напротив: он зазевается и заснет.
— А прочтите ему сказку — он заслушается вас с таким упоением, что и не отвяжетесь от него. И мы, взрослые, не можем отрицать в фантастических небылицах сказок известной доли поэзии, но эта доля гомеопатична и поэзия из самых наивных, самых простых; тогда как Шиллер и Гейне читаются нами с таким же энтузиазмом, с каким дитя слушает глупую сказку.
— Ну, а если Шиллер или Гейне, из которых, сколько я знаю, ни тот, ни другой не был натуралистом, воспевают природу, то, в сравнении с вашей поэзией натуралистов, и это, в свою очередь, будет поэзией детской, наивной?
— Без сомнения.