-- Прощай, милый княже! Не поминай лихом! -- сказал Данило Курбскому, целуя его в плечо, а потом обернулся к двум подручным пана есаула, который должен был сопровождать его к месту казни, -- чего вылупили глаза, как бараны на новые ворота? Аль забыли дорогу? Так пойдем покажу: авось, вам тоже раз пригодится.
-- Годи! -- коротко остановил его есаул, потому что, прежде приведения в исполнение приговора рады, приговор надо было оформить на бумаге, и писарь Мандрыка уселся тут же, посреди площади, за свой стол писать решение рады.
Курбский тем временем отозвал в сторону старшего сечевого батьку Товстопуза:
-- Прости за спрос, батьку: случалось ли когда, чтобы после избиения киями кто выжил?
-- Гм... На сто избиенных, может, выживал один, два.
-- Да и тем, я чай, потом жизнь не в жизнь?
-- Какая уж жизнь, коли кожу живьем сдерут! А твоей милости, небось, жаль Данилки?
-- Уж так жаль, так жаль, что и сказать нельзя! Пораскинул бы ты умом, батьку: нет ли какого выхода, чтобы перевершить дело на иной лад.
Толстяк-батька потупил голову, громко просопел (одышка одолела) и скорбно пробормотал про себя:
-- Казусное дело...