-- Спасибо вам, добрые товарищи, за хлеб-соль и верную дружбу! -- сказал Кошка, отвешивая бывшим товарищам и подчиненным низкий-пренизкий поклон. -- Храни вас Бог и Пресвятая Матерь Божия!
-- И тебя тоже, -- был единогласный ответ.
Первым прощаться со своим предместником подошел новый кошевой и троекратно накрест обнялся с ним и расцеловался. За ним сделали то же пан судья, пан писарь и пан есаул, потом сечевые батьки и наконец все 38 куренных атаманов.
Никому не было дела до Груши, отошедшей в сторону, -- никому, кроме Курбского, да разве его молодого вожатого, Савки Коваля, бывших тут же. Опущенные веки бедной девочки опухли от слез, а сжатые губы нервно подергивало.
Сам не зная как, Курбский очутился уже около нее, взял ее за руку.
-- Кручина у тебя словно не отошла еще от сердца? -- спросил он и стал убеждать ее, что ей не то что убиваться, а радоваться надо: теперь ее уже не разлучишь с родителем, и будет она ему в жизни красным солнышком...
Руки своей девочка у него не отнимала, но рука ее была холодна как лед, а из-под ресниц ее выкатились две крупные слезы.
-- За батькой моим я ходить-то буду... -- пролепетала она, всхлипнув. -- Кручинюсь я не об нем и не о себе...
-- А о ком же?
Сквозь слезы она взглянула на него так, что ему нельзя было догадаться; потом тотчас опять застенчиво потупилась и произнесла чуть слышно: