И раз, два -- он сорвал с плеча оба рукава жупана, а затем полетела клочьями наземь и остальная его одежда, пока он не остался в одних сапогах.
-- А что же сапоги-то? -- потешались окружающие. В ответ швырнул он в толпу сперва один сапог, потом другой...
Всякий прощальник, как слышал Курбский, принимал монашеский чин в Киеве, но, сопровождаемый всегда целой свитой отпетых "гультяев", он всю дорогу туда "юродствовал", пока за ним не закрывались навсегда ворота Межигорского Спаса.
Каково же было изумление Курбского, когда на следующее утро прощальник Данило явился к нему совершенно трезвый в своем прежнем дорожном платье и просил разрешения проводить его княжескую милость хотя бы до Самарской обители.
-- Да когда же ты в Киев? -- спросил Курбский.
-- А на что мне в Киев, -- отвечал Данило, -- коли можно утихомириться и в своей родной святыне, у отца Серапиона?
-- Доброе дело. Но дорогою туда ты, по обычаю, будешь гулять с товарищами; так не вышло бы соблазна всему войску?
-- Нет, милый княже, в голове у меня и то еще шмели звенят. Гулять мне не в охотку, и не потому, чтобы все денежки были изведены... (Он забренчал деньгами в шароварах). Есть чем звякнуть, так можно и крякнуть...
-- Но откуда они у тебя? -- спросил Курбский. -- Я сам хотел было дать тебе, сколько требуется, на дорогу с приятелями, но все, что было при мне, ушло на угощение Сечи -- даже войсковой казне в долгу еще остался...
-- Слышал, Михайло Андреевич, но слышал ноне от писаря тоже, что долг тот войско с тебя уже сложило, да и меня оно не обошло: грошами на дорогу наделило, чтобы не токмо употчеваться всласть, а и Божьей церкви не забыть, да и нищей братии расточить. Но доколе я буду при тебе, я капли хмельного в рот не возьму.