-- Узнаю Курбского! -- сказал он. -- Таков был и покойный родитель твой -- огонь палящий! Тоже, бывало, так и мечет искры из гневных очей. Но ведомо ли тебе, что на Запорожье было уже посольство от имени твоего царевича?
Такое известие сильно озадачило и смутило Курбского.
-- Господи Боже мой! -- пробормотал он. -- Ужели тем временем, что я замешкался по своему делу в Лубнах... И с запорожцами без меня покончено?
-- Покудова еще нет, не полошайся по-пустому, -- успокоил его настоятель. -- Староста истерский, пан Михайло Ратомский, поднял, вишь, Украину за твоего царевича и, в усердии своем, не спросясь даже, кажись, подослал от себя особых легатов в Запорожье; но те убрались, слышно, не солоно хлебавши, потому нет там ныне настоящего главы, кошевого атамана.
-- А Самойло Кошка?
-- Да числится-то он все еще яко бы кошевым, но умом помрачился, и идут у них в Сечи раздоры и непорядки...
-- Вот беда какая!.. А ехать все же надо; время не терпит. Только как бы туда добраться?
И Курбский сказал о напасти, постигшей его доброго коня.
-- Для столь верного слуги пристанище у нас найдется, -- сказал отец Серапион, -- а о замене его ужо потолкуем. Но с тобой, доложили мне, есть и другой слуга -- Данило Дударь. Где ты обрел сие сокровище?
-- У Вишневецких еще ознакомились. Он же в Запорожье свой человек...