-- Отчего, отче? Не в честном бою, что ли, срубили ему пальцы, и совесть берет?
-- Догадлив ты, сыне! Каков ни есть человек, а совести не заглушить. Изволишь видеть: тому лет двадцать, коли не боле, стали у нас тут по Днепру гайдамаки пошаливать, разграбили не один зимовник, угнали целый табун войсковой. Ну, и поднялось тут на них все товариство запорожское, перехватало всю молодецкую шайку, да и расправилось по-свойски... Но одного молодца все же проглядели. Случись тут нашему вратарю занемочь, а был я в те поры еще простым иноком, и выпала мне очередь заступить болеющего. Ночь же выдалась осенняя, бурная: ветер так и воет, дождь -- как из ведра. Сижу я в своей сторожке, как вдруг -- чу! словно в било бьют? Только слабо таково, еле слышно. Али ветром било качнуло? Пойти, посмотреть! Засветил фонарь, запахнулся рясой, пошел.
"Эй, кто там?"
Из-за врат же в ответ мне только стон тяжкий. Посветил фонарем, глядь, -- человек распростертый да весь кровью обагренный. Сила с нами крестная!
"Кто такой? -- вопрошаю, -- да отколь?" А его дождем так и хлещет, от дождя да ветра насквозь продрог: зуб на зуб не попадает.
"Смилуйся! -- лепечет, -- смерть моя пришла..." "Да что, -- говорю, -- с тобой?"
"Гонятся за мной... как собаку убьют..." -- молвил и очи завел, обеспамятовал.
Коли гонятся за ним, убить хотят, -- стало, недаром: преступник! Но несть человека без греха, токмо один Бог. Сам Христос поучал нас: "Аще кто отвержется Мене пред человеки, отвержуся и Аз пред Отцом Моим Небесным". А был я в те поры еще на двадцать лет моложе, был зело мягкосерден и -- пожалел горемыку! Поднял с земли, но куда с ним? Отцу лекарю сдать, вся братия проведает...
Настоятель глубоко перевел дух.
-- И ты отнес его к себе в келью? -- досказал Курбский.