Так говорил шаловливо Гришук, подсаживаясь в лодке-дубе к запорожцу, усевшемуся уже у руля. Окружающая водяная поверхность по всей своей шири, в самом деле, едва колыхалась, отражая, как в зеркале, и зеленые берега, и голубое небо с молочно-белыми облаками.
-- Ишь, загорелось! -- добродушно усмехнулся в ответ Данило. -- От самого Киева до сих мест -- до земель запорожских, батюшка Днепр наш течет плавно, чинно; а как хлебнет тут хмельной браги -- Самары запорожской, так старая кровь, поди, заиграет в жилах; почнет он метаться из стороны в сторону как шальной, запрыгает по лавам, забурлит, зарычит, что бешенный зверь, -- держись только.
-- А что такое "лавы", Данило?
-- Лавы-то?.. А это, вишь, милый мой, поперек реки такие уступы скалистые, гряды каменные от гор, что тянутся к нам издалеча -- из Галичины. Как их, бишь?.. Карпаты, что ли.
-- А товарищ твой, братику, куда девался? -- спрашивал между тем старик Яким одного из двух гребцов, нанятых до Сечи. -- Долго ли нам его дожидаться?
-- За хлебушком пошел... Черт старый! -- огрызнулся тот на него сквозь зубы, искоса поглядывая в ту сторону, где скрылся его товарищ за береговыми камышами.
В это время, сажен на сто ниже по реке, выплыла из заводи лодочка-каюк с двумя гребцами.
-- Что это, рыбаки, видно? -- спросил Курбский, поместившийся на боковой скамейке насупротив Якима.
Гребец сделал вид, что не слышит.
-- Что глухаря корчишь? -- заметил ему Яким. -- Тебя, чай, его милость спрашивает: кто такие будут.