Пришлось и второму гребцу спуститься в воду на помощь товарищу. Не мало времени провозились они так, пока не сняли лодки с мели. Яким не переставал брюзжать на обоих; Данило ему вторил; но за неумолкаемым шумом порога слова их почти нельзя было разобрать. Зато, когда оба гребца влезли обратно в лодку, и ее вынесло снова из пучины в полую, тихую воду, те принялись наперерыв отчитывать "лодарей", которые с умыслом-де гребли неровно, чтобы сесть на "скелю", а как сели, так нарочно загомозилися.
-- Ну, ладно, будет! -- сказал Курбский. -- Какой же у них был расчет?
-- А такой, значит, расчет, -- отвечал Яким, -- чтоб нам не нагнать тех рыбаков.
-- Твоя милость не видел разве, -- подхватил Данило, -- как один толкал лодку в одну сторону, а другой в другую?
Оба гребца до сих пор угрюмо молчали. Тут один из них не выдержал и напустился на Данилу, что тот не умеет править рулем, а другой добавил, что виноват панич, что хотел стрелять орла.
-- Ну вже так! Мы же и виноваты! -- вскричал запорожец. -- Но наперед говорю вам, любезные: коли что стрясется над нами, так и вам несдобровать, не будь я Данило Дударь!
Глава девятая
У "ДИДА" В "ПЕКЛЕ"
Наступило общее молчание. Впереди был Ненасытец, порог из порогов, и никому не было уже до перекоров. Первые четыре версты от Звонца река постепенно расширяется до двух верст с лишком и течет поэтому медленно, ровно, будто собираясь с силами. Но на пятой версте ее путь заграждается сперва одним большим островом, потом другим, и в стесненном русле она вдруг ускоряет свой бег. Еще за целые две версты до Ненасытца явственно доносится глухой гул низвергающихся вод. Гул этот становился все громче и грознее, и вот сейчас должен был настать роковой миг. Смерть чудилась каждому, невидимо витала над ними.
-- Прощай, Михайло Андреевич! Прощай, милый, паничу, и ты, старче, и вы, братове! Не поминайте лихом, коли горячим словом обидел! -- расчувствовался Данило и, сняв шапку, стал истово креститься.