-- Слышал я, друже, слышал, как ты в люди-то вышел. Ишь ты, на радостях даже виршами говорить стал! -- сам себя похвалил Данило.
-- От кого ты слышал-то?
-- От кого, как не от этой племянницы купчины моего. Ай, девка! (Запорожец от удовольствия, как кот, зажмурился и причмокнул). И как ведь радехонька была твоему, братец, гостинцу...
-- Моему гостинцу?
-- Ну да, тому туренку-сосуну, что Степан Маркыч намедни от тебя через жида в корчме раздобыл. "Дяденька, миленький, отец родной!" -- присела это наземь к сосуну, и ну его ласкать, миловать. А как проведала еще, что от тебя получен, так ровно ошалела: "Ах, ты, серденько мое, матусенька моя!" Да давай его в морду целовать: ей-Богу, не вру! Индо глядеть было потешно да весело. "Эге -- думаю себе, -- не даром, знать". Дядю-то она, с панами бенкетуя, совсем-таки, вишь, забыла, а он с голоду злобится, на стену лезет.
-- Сейчас велю сказать ей. Ступай себе, Данило. Верно, не заставит себя ждать.
И точно: едва только Марусе присланная к ней Михайлой прислужница напомнила о проголодавшемся дяде, как она опрометью бросилась на княжескую "пекарню" и, вопреки установленному порядку, с бою, так сказать, забрала там для дяди всяких снедей и питий.
-- Здравствуйте, чарочки, мои ярочки! Здорово, кружечки, мои душечки! Каково поживали, меня поминали? -- говорил Данило Дударь, с видом знатока разбирая расставленные перед ним и его патроном на столе разной величины глечики и фляги, кружки и чарки. -- Ну-ка, Степан Маркыч!
Степан Маркович ограничился одной чаркой зелена вина -- старой водки, чтобы затем с волчьей алчностью накинуться на съестное.
Маруся так усердно подавала ему одно сытное блюдо за другим, подливала ему то того, то другого хмельного напитка, что когда дело дошло до "заедков": маковников, медовиков, пампушек, -- Биркин, тяжело отдуваясь, решительно отодвинулся с креслом от стола.