-- Згвалтуете ведь, убьете, говорю я вам! -- звучал повелительнее обыкновенного мягкий голос пана Бучинского, -- сами за то головой ответите.
-- Кормилец! Отец родной! На вас вся надежда! Не выдавайте меня им, собакам-кровопийцам! -- жалобно орал другой, также как бы знакомый Михайле голос.
Михайло спешился и протискался вперед. В руках нескольких поселян барахтался никто иной, как Юшка. Но как его, беднягу, истрепали! Платье на нем было положительно в лохмотьях, волоса на голове всклочены, искаженное от боли и страха лицо вздуто и окровавлено.
-- Да ведь он же, лайдак, никто как он, мосьпане, запаляч (поджигатель)! -- горланил один.
-- Вон из этого самого окошка при нас выпрыгнул, гаспид! -- кричал другой.
-- И ризы с икон, и крест напрестольный, и утварь-то всю церковную пограбил: чашу, дарохранительницу, дискос! -- подхватил третий.
-- Лгут, пане, брешут, бездельники! -- огрызался обвиняемый.
-- Что?! Брешем, москаль проклятый?! Уступите его нам, добродию, уступите, любый пане...
Несколько кулаков угрожающе занеслось снова над головой Юшки.
-- Не уступайте, голубе мой! Ой, не уступайте! Совсем змордуют (замучат)!