-- Скажите, Балцер, -- спросил Курбский у проходившего мимо шута, -- где все паны? Верно, бражничают?
Шут с лукавой усмешкой кивнул утвердительно головой:
-- И телом, и духом!
-- Как так?
-- А вот пожалуйте за мною.
Тою же анфиладой комнат, которую в начале вечера миновал Курбский, они углубились в отдаленный флигель дворца. В одном проходном покое они наткнулись на небольшую сценку: в стороне, около окошка, три сына Израиля в своих характеристичных ветхозаветных лапсердаках и ермолках, как хищные вороны, обступили пана Тарло и, размахивая руками, старались перекричать друг друга. "Да покажите ж, ясновельможный пане, еще раз ваш перстень!" -- расслышал, проходя мимо, Курбский.
-- Мне уступить-то не хотел! -- сердито проворчал Балцер Зидек, -- думает, что эти вот больше дадут; как же!
Курбский догадывался, о каком перстне шла речь, но не хотел еще верить. Догадка его скоро оправдалась.
Они добрались до горницы, откуда издали еще доносился к ним смутный говор. То, что представилось тут глазам Курбского, было для него так ново, что он остолбенел на пороге.
За большим зеленым столом, освещенным сверху большой люстрой, чинно, важно председательствовал сам пан воевода, Юрий Мнишек. Перед ним высилась груда червонцев в несколько тысяч золотых, и с мелком в одной руке, с позлащенной стопкой в другой, он выкрикивал точно команду: