-- Конечно, eminentissime...
-- Так до приятного свидания!
"Что это за "твердое решение" у царевича? -- мелькнуло в голове Курбского. -- Уж не обещал ли он ему..."
Он боялся додумать. От него, единственного своего истинного доброжелателя, царевич не скроет же того, что вскоре, вероятно, должен будет узнать весь свет. Действительно, под вечер, наедине, Димитрий, как бы в виде предисловия, завел сперва речь о двух православных пастырях, которые прошлым летом из Жалосц были отправлены в Краков на суд королевский.
-- Знаешь ли, Михайло Андреич, -- начал он, -- что беглый этот епископ Паисий в остроге здесь на днях душу Богу отдал? От нунция я нынче сведал.
Курбский благочестиво осенил себя крестом.
-- Упокой Господь его грешную душу!
-- То-то грешную... Что ни говори, сам он был тоже немало виноват.
-- А с отцом Никандром что же? -- спросил Курбский.
-- Старик в конец, сказывают, помешался: выздоровления уже не ждут. А вот что я тебе поведаю еще по тайности, друг мой, -- продолжал царевич, точно от избытка волновавших его радостных чувств, -- дело-то мое, благодарение Богу, кажись, выгорает!