-- Что она: недомогала, знать, сильно? -- тихо спросил Курбский запорожца.
Тот покосился на стремянного, с интересом также засмотревшегося на невиданное зрелище, и тихо же ответил:
-- Да, братику, занеможешь, небось! Глядеть на дивчину -- вчуже жалость берет! На солнышко просвечивает.
-- Так она замуж-то идет не по доброй воле?
-- Наступя на горло да по доброй воле! Хоть и держит нареченного в отдалении от себя, да дяде-то слова супротивного тоже молвить не смеет. Пуще же того по другом милом дружке она тужит, -- с обычным добродушным лукавством прибавил казак, -- без него ей и цветы-то не цветно цветут, и деревья не красно растут. А вот и он, вишь, злодей ее!
-- Где? Который?
-- А вон сейчас за ней, мозглявец. Образина-то одна уж чего стоит, продувная, богопротивная! Глазенки, что зверьки, по сторонам так вот и рыскают; а рожа оспой, что поле ржаное, вспахана: только засеять да заборонить. Сам Господь молодчика отметил.
При виде нареченного Маруси, на душе у Курбского стало еще тоскливей. Ужели ей жизнь прожить за этим "отмеченным"? Не жизнь то, а мука смертная! Как бы вызволить бедняжку?
Данило словно заглянул в душу молодого князя.
-- Одно средство только и есть, -- сказал он.