-- Навек прощаемся... -- отвечал с глубоким вздохом Курбский.
-- Уж и навек! Бог милостив. А разлучиться до поры до времени надо, ничего не поделаешь. Ну, что ж, прощайтесь, сердечные, вы мои: мешать не стану.
Он отвернулся и слышал только за спиною как бы женский всхлип... А вот его тронула уже за руку Маруся и заторопила.
-- Идем же, Данило, идем...
-- Ну, полно, болезная моя, не убивайся, -- утешал ее на ходу запорожец, -- свидитесь еще, верь моему слову. Коли Савельич твой сам теперя не окочурится, так я лучше своим кулаком его пристукну...
-- Что ты, что ты, Данило! Креста на тебе нет! -- ужаснулась девушка. -- Обещай мне только глядеть за князем в оба, чтобы ему дурна какого не учинилося.
-- Об этом-то, красавица моя, не печалуйся: буду хранить его для тебя как зеницу ока...
А Курбский стоял все на том же месте. Народное празднество кругом не прерывалось: чуть где догорала свеча -- зажигалась новая; песни сменялись песнями, и общему ликованию этому, казалось, конца не будет. На душе же Курбского было совсем темно, мертво. Распростившись с ним, Маруся словно унесла последнюю искру его жизни, и охотнее всего он сейчас же лег бы в могилу, чтобы навсегда забыться. Не поверил бы он, если бы даже кто мог предсказать ему, что Маруся вскоре будет свободна, так как жених ее уже не оправится, и что сам он, Курбский, не далее как через полгода снова с нею свидится...
Впервые опубликовано: Санкт-Петербург: кн. маг. П. В. Луковникова, 1901.