Один только царевич, прерванный в своем допросе, сердито усмехнулся, и заметившая это княгиня наклонилась к сыну и стала тихонько ему выговаривать. Между тем, лавры Ивашки не давали уже покою товарищу его Палашке. Тому надо было во что бы то ни стало также отличиться.
-- А Палашко покатается на медведе! -- объявил он, молодецки потрясая головою в дурацком колпаке, отчего бубенчики на колпаке задорно зазвенели; и не успел Михайло оглянуться, как проворный шут, хватаясь за его волосатую одежду, вскарабкался к нему кошкою на плечи. -- Ну, пошел! Вперед! Цоб-цобе!
Михайло был еще очень молод; услышав вокруг себя новый взрыв хохота, он понял одно: что сделался общим посмешищем, и в присутствии кого же? Самого царевича! Кровь ударила ему в голову, и он не мог уже совладать с собою. Стащив карлика разом за ноги с своих плеч, он размахнулся им по воздуху, как кистенем.
-- Куда зашвырнуть тебя: за крышу или за околицу? Смех кругом разом замер.
Светлейшая ахнула и, боясь за свои нервы, закрыла глаза рукой. Сынок же ее уцепился за рукав матери и громко разревелся:
-- Ай, мама, мама! Он убьет Палашку, убьет!
-- Гей, хлопцы! -- крикнул тут князь Адам. -- Чего зеваете? Отымите его у него!
Михайло уже опомнился.
-- Не подходи, братцы! -- сурово обратился он к холопьям, которые довольно нерешительно двинулись было к нему. -- Натворю бед: ни ему, ни вам несдобровать.