Царевич Димитрий, должно быть, привык уже к тому, что карлик переименовал его в сказочные Иваны-царевичи, потому что оставил кличку эту без внимания. Он, видимо, любовался атлетической, статной фигурой дикаря и возобновил допрос.
-- Ты -- русский, говоришь, однако, и по-польски... Какого же ты рода? Откуда появился?
Юливший все время вокруг да около царевича Иосель Мойшельсон, размахивая своей парадной ермолкой, униженно-нахально проскользнул бочком вперед.
-- Пхе! Да он, ваше ясновельможное величество, простой мужик, полещук: сам говорил нам.
-- Так ли, полно? -- усомнился царевич. Михайло не взглянул даже на еврея.
-- Говорил, да, -- отвечал он царевичу. -- Но тебя, государь, морочить мне не пристало: язык не повернется. Какого я рода -- не все ли едино? Прошлого у меня нету: я оставил его позади себя и сам уже не помню, не знаю, знать не хочу. Одна родная у меня -- нужда горькая; я -- полешанин и больше ничего. Зовусь же я Михайлой, прозываюсь Безродным.
-- Стало быть, Михайло Безродный? А кто прозвал тебя так?
-- Свои же товарищи-полещане.
-- Но они-то кто такие? Не вольница ли уж разудалая, не станичники ли, подорожники?
Михайло покраснел и нахмурился.