-- Потому что-то -- первый защитник русских и православных на Волыни! -- не без горечи пояснил пан Мнишек.
-- Хорошо. Но после-то князя Острожского к кому он его повезет на поклон? Разумеется, к родному брату своему, Константину, в Жалосцы...
-- И ты хочешь теперь же ехать туда, как бы им навстречу? Боже тебя упаси! Вот сумасбродство...
-- Ничего нет проще: про царевича я ничего знать не знаю. Еду же я только в гости к сестре своей, Урсуле. Если тут, в доме ее, я случайно, -- слышите: совершенно случайно, -- застаю проезжего принца, то моя ли в том вина? Что будут они потом и сюда, в Самбор, -- я верю. Но видеть его раньше того, как бы мимоходом, мне решительно необходимо, чтобы присмотреться и окончательно решиться. Я нахожу даже более осторожным, если вы, папа, не будете там со мною, чтобы я гостила у сестры совсем случайно. Не правда ли?
-- Правда... Умница ты у меня, повторяю, разумница, какой другой не найти, -- ей-Богу, так! Но, знаешь, душа у меня далеко не спокойна: а ну, как он и точно самозванец и проведет тебя...
-- Меня-то? -- самоуверенно улыбнулась хорошенькая панна. -- Это мы еще посмотрим: кто кого проведет!
-- Ах, дитя мое, ах-ах! -- вздохнул пан Мнишек, с озабоченным видом поглаживая рукою цветущую щечку дочери. -- Боюсь я за тебя, боюсь: ты так молода; сердечко твое и теперь, думается мне, не совсем свободно...
Облачко грусти пробежало по ясному челу девушки.
-- Вы, папа, говорите про пана Осмольского?
-- Да, про него. Что он к тебе неравнодушен, как многие другие польские рыцари, ты сама, конечно, заметила еще раньше меня. Но он также богат, умен, занимает при мне видное место -- региментаря, и сам дослужится, надо думать, до воеводства; он храбр, честен, скромен -- рыцарь в лучшем смысле слова...