-- Так ты, братику, сейчас только турицу убил? -- отнесся он к дикарю, вынимая изо рта люльку и широко потягиваясь.
-- А уж, право, не знаю, -- ответил Михайло, подходя ближе к крыльцу, -- я ль ее убил, сама ли убилась.
-- Сама? Как же так-то?
Михайле пришлось рассказать о своем единоборстве с турицей. Хотя он, очевидно, не помышлял о самохвальстве и не придавал значения своему молодечеству, но, увлекшись собственным повествованием, невольно все-таки передал дело в таких живых красках, что слушатели увидели его в самом выгодном свете. Рахиль слушала его с затаенным дыханием, не отрывая с уст его своих блестящих глаз и сложив набожно руки, точно молясь на молодого богатыря. Отец ее только потряхивал наклоненной к плечу головой, не то удивляясь, не то сомневаясь в возможности такой безумной удали. Казак же, как знаток дела, попросту упивался рассказом, причмокивал, покрякивал, притопывал и подбадривал рассказчика возгласами: "Оце добре! Дуже лихо!"
-- Вели ж своим хлопцам запрячь телегу да ехать за мной в лес, -- заключил дикарь рассказ свой, обращаясь опять к корчмарю. -- А сам отпусти-ка мне пороху да хлеба.
-- Ото глупство! Сейчас ночь на дворе: еще с телегой в болоте увязнут.
-- Так пошли поутру, что ли. Мне ждать недосуг.
-- Нет, друже: до утра сам уж погоди. Не найти им без тебя и на телегу не поднять. Пороху же я тебе дам фунт целый, а хлеба десять фунтов. Хорошо?
-- Сказано раз -- десять фунтов и пуд, -- решительно настаивал на своем Михайле
-- Ну, два фунта и полпуда? Далибуг (ей Богу), себе в убыток.