Тут до слуха его донеслись два мужские голоса, говорившие по-польски.
"Никак это два патера? -- подумал Михайло. -- Гуляют, знать, и сейчас пройдут мимо".
Он старался не шелохнуться, чтобы остаться незамеченным. Но голоса стали совсем явственны и уже не удалялись: патеры вошли в беседку, и по шелесту листьев можно было догадаться, что кто-то раздвигает ветви, чтобы удостовериться, нет ли кого поблизости.
-- Никого! -- говорил патер Лович. -- Это, как вы знаете, clarissime, мой излюбленный уголок: здесь ничто не мешает мне после мирских сует предаваться моим духовным медитациям.
-- Подобные медитации в нашем звании, несомненно, полезны, -- отозвался, патер Сераковский, -- чтобы изо дня в день изыскивать способы к прославлению общины Иисуса и к возбуждению в мирянах благоговения перед ее чудесами и всемирной властью.
-- Виноват, clarissime, -- прервал патер Лович, -- но ведь мы же с вами тайные члены общины, и явно пропагандировать ее -- не значит ли выдать себя головой?
Михайло насторожился: "Как! Они тайные иезуиты?!" Когда патеры вошли только что в беседку, он был еще в нерешимости: не показаться ли ему из-за куста? Теперь же он решился не шелохнуться, не дохнуть: соблазн был слишком велик подслушать беседу с глазу на глаз двух членов опаснейшего для православия духовного союза.
Патер Сераковский, очевидно, принял на себя в отношении к младшему собрату роль ментора и отвечал ему на вопрос с дружелюбной иронией:
-- Как вы юны еще, коллега! Кто же велит вам поднимать сейчас перед всяким непосвященным ваше забрало? Отбивайтесь боковыми ударами.
-- Как же так?