-- Куда! Это... моленная моя! -- растерянно всполохнулся отец Никандр, хотя и мог думать, что с той стороны Михайло напирает на дверь плечом.
Тот, впрочем, и не коснулся даже скобки двери: между "варистою" печью и деревянной переборкой, чтобы последняя как-нибудь не затлелась, была оставлена небольшая щель, сквозь которую, приложив глаз, можно было обозреть добрую половину спальни. Патер Сераковский, само собою разумеется, не прикладывал глаза к щели, однако, мимоходом, вероятно все же углядел в нее столько, сколько ему требовалось, потому что с невозмутимою вежливостью извинился перед хозяином в невольной ошибке и повторил обещание все-таки воззвать к милосердию "светлейшего".
За этим брякнул замок наружной двери: волк окончательно удалился из овчарни. Михайло вздохнул с облегчением и обернулся к епископу:
-- Благодарение и хвала Создателю: пронесло над тобой тучу, отче владыко! Но надолго ли? Недомекнулся ли он все же, что ты тут за переборкой...
-- Да будет над нами святая воля Господня! -- с полною уже покорностью отвечал старец и обратился к входящему отцу Никандру с дружеским укором за отповедь его против унии и иезуитов.
-- Правда груба, да Богу люба! -- с сердцем возразил тот. -- Света во тьму прелагать не тщусь, а сладкое горьким, горькое сладким не называю!
-- Но патер этот, по образу и речам своим, был благожелателен и ласков.
-- А по делам -- вскуе шаташася! "Лучше лоза или жезл неприятеля, -- глаголет боговидец Исаия-пророк, -- нежели ласкательные целования вражьи".
Как прав был отец Никандр в недоверии своем к "ласкательным целованиям" иезуита -- в том убедился вслед затем и сам преосвященный.