— Ужо, потерпите, как прибудет наша артиллерия, так мы свейцев в отместку попотчуем тоже нашим российским чугунным гостинцем. А дабы царапины ваши живее зажили, пропишем вам сей же час целительного бальзаму: поднеси им по доброй чарке двойной перцовки!
— Ура! Дай Бог тебе три века, государь! — крикнуло совсем ободрившееся трио.
— Ну, а тот молодец, Ламберт, что полонил нам сего фенрика, где он у тебя?
— Здесь, ваше величество, — отвечал генерал Ламберт, позаботившийся уже поставить Лукашку позади себя, и отступил в сторону, чтобы пропустить того вперед.
Петр быстрым взглядом окинул вытянувшегося перед ним в струнку калмыка.
— Из тебя, кажись, выйдет бравый гвардеец. А накормили тебя тоже, напоили?
— Накормили, напоили, государь! Много благодарен… — поспешил тот с ответом, но сам своего голоса не узнал: от непреоборимого душевного волнения ему словно кто сжал железной рукой горло.
— Хорошо. Ступай за мной.
Государь повернул обратно к своей палатке на ходу слегка лишь опираясь на свою увесистую дубинку — не как слабосильный старец, нуждающийся в постоянной опоре, а как силач-богатырь, никогда не расстающийся со своим оружием и поддающий им только ходу своей мощи. Многочисленная свита двинулась следом за царем, и Лукашка, естественно, должен был посторониться. Но молоденький денщик царский Павел Ягужинский тотчас погнал его вперед:
— Иди, иди! Не отставай.