— Прости, государь!
Ясное до этих пор чело Петра омрачилось, благосклонно-спокойные черты лица его нервно задергало.
— В чем тебя простить? — спросил он. — Аль замыслил что с врагами нашими против нас?
— О нет! Помилуй Бог!
— Так в чем же ты винишься? Ну?
— В том, государь, что ослушался твоей воли царской.
И, не выжидая дальнейших вопросов, Лукашка чистосердечно, кратко и толково покаялся, как они с господином своим задолго до срока покинули Тулон и Брест для Парижа, как, благодаря паспорту маркиза Ламбаля, пробрались в Ниеншанц и как их здесь обличили и засадили в казематы.
— И барин твой все еще там, в казематах? — отрывисто спросил Петр, который ни разу не прервал кающегося, но в заметном раздражении постукивал по деревянной настилке палатки своей могучей дубинкой.
— Там же все, государь, с самой осени, девятый уж месяц.
— Поделом ему, шалопуту! Пускай еще посидит, потомится. С ним счеты у нас впереди. А с тобой, любезнейший, сейчас рассчитаемся.