— Что у вас там опять? — окрикнул их издали начальник судна. — Ганс, поди-ка сюда!
Матросик разом присмирел и усердно взялся снова за иглу. Ливрейный же собеседник его шутя фыркнул на него кошкой и скрылся в люк под палубу, откуда уже через некоторое время донесся жалобный зов:
— Lucien! he, Lucien!
Шкипер признал, однако, нужным поддержать субординацию и еще строже прежнего гаркнул:
— Ганс!
Гансу ничего уже не оставалось, как приподняться и предстать пред грозные очи начальника.
— Что ты, бездельник, оглох, что ли? — грубо накинулся тот на него и наделил его такой пощечиной, что малый чуть устоял на ногах. — Зову-зову, а он и ухом не ведет! Из-за чего у вас вышел опять шум-то с этим пустомелей-французом?
— Да помилуйте, герр капитен, — старался оправдаться матросик, придерживая рукой вздувшуюся щеку, — он говорит, вишь, что еще до шторма дул изрядный марсельный ветер…[1]
— Ну?
— А мы шли в бейдевинде[2], бакбортом…[3]