— Ты об экзамене опять? Небось! Авось, тоже увильнем.
— Авось да небось — хоть вовсе брось. От экзамена царского, как от страшного суда, ни крестом, ни пестом не отмолишься.
— Silencium! Сиречь, цыц! Ни гугу!
Глава шестнацатая
Корова наконец под седоком свалилась. Не мудрено: скакать корова не училась. Хемицер
Карету мне, карету! Грибоедов
Опасение Лукашки, к сожалению, вполне оправдалось. Допущенный к парадному царскому столу, господин его хотя и занял место в конце стола между самыми юными придворными чинами, но своею остроумною болтовнею и неисчерпаемыми анекдотами из парижской бульварной жизни так очаровал их, что к концу пиршества, затянувшегося до двух часов ночи, каждый из собеседников выпил с ним «брудершафт» — на «ты». Последствием этого было то, что предвидел калмык: день за днем барин его проводил уж с своими новыми друзьями, а когда камердинер позволял себе намекать на предстоящий «страшный суд», Иван Петрович делал вид, что не слышит или же, не взглядывая, ворчал себе под нос:
— Надоел, право, хуже горькой редьки! У меня теперь есть что и поважнее.
— Что же такое?
— А хоть бы постройка дворца государева.