— Хотя и не имеешь собственных записок! — смеясь, добавил Илличевский.
— На что мне они, коли я могу взять их всегда у любого из вас? — был легкомысленный ответ.
(Надо заметить, что в то время в лицее не было еще печатных руководств и лицеисты переписывали для себя тетради профессоров.)
— На меня, Пушкин, вам тоже, я думаю, нельзя жаловаться, чтобы я чересчур прижимал вас? — спросил Галич.
— О нет! Вы-то, Александр Иваныч, очень снисходительны…
— Так кто же чересчур взыскателен? Кайданов?
— Нет, историю я тоже люблю и, обыкновенно, знаю урок.
— Так не де Будри же? Ведь недаром товарищи вас прозвали даже Французом.
— Нет, с Давидом Иванычем мы большие приятели, — отвечал Пушкин. — Но зато с немцем Гауеншильдом воюем не на жизнь, а на смерть.
— Только-то, значит? Нравом он, пожалуй, действительно, тяжел, но у него есть и свои достоинства: он хорошо знает свой предмет, он начитан. И из-за него-то одного вы, Пушкин, готовы разлюбить наш дорогой лицей?