Ослушаться надзирателя — при его вспыльчивости — было немыслимо. Да, с другой стороны, молодому автору было и лестно, что суровый "сын Марса", ничего писаного, кроме рапортов, не признававший, заинтересовался его юношескими опытами.
— Слушаю-с, — сказал он и побежал за двумя окончательно им пересмотренными и перебеленными главами "Фатамы".
На другое утро Фролов, выстраивая лицеистов в ряды, чтобы вести их в класс, и только что прикрикнув на них: "Смирно!", вдруг обернулся вполоборота к Пушкину и как бы невзначай проронил:
— А дальше-то?
Пушкин понял сейчас, что речь идет о его поэме.
— Дальше еще не готово, Степан Степаныч…
— Ась?
— Не дописал.
— Вот на! Зачем же по губам помазали?
— Да некогда: лекции.