Слышавший этот разговор Пущин, наскоро допив стакан, вышел из-за стола и отправился к приятелю. Когда он входил к нему в комнату, по всему полу там были рассыпаны мелкие лепестки разорванной бумаги, а сам Пушкин лежал навзничь на кровати, а спина его приподымалась от нервных всхлипываний.
— Ты, верно, получил какое-нибудь печальное известие, Пушкин? — заботливо осведомился Пущин.
— Нет…
— Так кто-нибудь тебя опять разобидел?
Из груди Пушкина вырвался глухой стон, и он зарыдал сильнее.
— Стало быть, правда? Но кто? Неужели Энгельгардт?
— Да… Уйди только, пожалуйста… — был весь ответ безутешного.
— Но Энгельгардт — благороднейшая душа… — убежденно продолжал Пущин.
Пушкин разом приподнялся на кровати и почти с ненавистью впился красными от слез глазами в лицо друга.
— Уйдешь ли ты?