— А то как же?
— Одобряю… Но ты, Александр, чего доброго еще простудишься! — спохватился Василий Львович и вытащил из-под себя мохнатое дорожное одеяло. — На вот, завернись.
— Благодарю вас. Но мне, право, не холодно.
— Не мудрствуй, сделай милость, и слушайся старших.
Собственноручно закутав племянника, как ребенка, в одеяло, он запустил руку в один из боковых мешков возка и достал оттуда бумажный сверток.
— Ты ведь, помнится, охотник тоже до барбарисовых карамелек? — сказал он. — Угощайся.
— А вы, дядя, меня все еще, кажется, за маленького считаете?
— Да вырос-то ты еще не ахти на сколько от земли…
— В дядю, видно, пошел — и телом, и духом.
— То есть по стихотворной части? «Лициний» твой, точно, очень недурен, но…