— Как жаль, что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского! — сказал он со вздохом единственному из бывших при нем лицейских товарищей, Данзасу.
Пуля осталась невынутою; каждая минута неизбежно приближала его к концу.
— Смерть идет… — вдруг промолвил он и затем отрывисто прибавил: — Карамзину!
Было тотчас послано за Екатериной Андреевной Карамзиной, которая, сохраняя к поэту со времен Царского Села теплое материнское чувство, не замедлила прибыть.
— Перекрестите меня! — попросил он ее и поцеловал благословляющую его руку.
Перед наступлением предсмертной агонии он еще раз приласкал жену и затем впал в забытье.
"Друзья, ближние молча окружили изголовье отходящего (рассказывает писатель Даль); я, по просьбе его, взял его под мышки и приподнял повыше. Он вдруг будто проснулся, быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал:
— Кончена жизнь!
Я недослышал и спросил тихо:
— Что кончено?