— Скажите их нам!
— Да вот, как дядюшка ваш…
— Позвольте, дядя, сказать их?
— Да ведь они, верно, злы и непристойны?
— Злы — да, несомненно; непристойны — нет.
— Что ж, пожалуй, говорите, — нехотя разрешил Гаврила Романович.
Дмитревский поднял глаза к стропилам балкона и начал каким-то замогильным голосом, но с обычным своим искусством:
Мятется сонм, но вдруг, трикратно
Прокашлявши, встает Шишков, —
Шишков, от чьих речей зевают,