-- Да, конечно... Но я стараюсь поступать так, чтобы моим врагам было что мне прощать, а не мне -- им.
-- Вам нравится Прага?
-- Скажу Вам по секрету (печатать это не обязательно): я влюблен в Прагу, но поскольку я не признаю любви без взаимности, буду скрывать свои чувства в глубине сердца до той поры, пока Прага не проявит своих чувств ко мне.
-- А что Вам больше всего нравится в Праге?
-- Позвольте, но я же не могу любимое существо исследовать по частям, как лошадь. Здесь на всем отдыхает взгляд -- но среди прочего меня порадовало, как хорошо Прага закопчена. Думаю, что не одна дюжина городов многое бы отдали за то, чтобы могли так прокоптиться и приобрести благородный налет старины. Но искусственным путем этого никому не удастся достичь. Некоторые прожженные антиквары нарочно покрывают не имеющие ценности медяки ржавчиной и патиной, но Прага -- прекрасная золотая монета, подчерненная прошлым, и это -- настоящая красота.
-- Говорят, что Вы не только писатель, но и актер?
-- Ох, играю, но только в собственных пьесах. Если уж моему детищу суждено быть покалеченным, то лучше я покалечу его сам -- но не доверю этого никому другому. Ну, скоро сами получите возможность об этом судить.
БОЛЬШОЙ СМЕХ НА СЦЕНЕ
В странный день приехал Аверченко. Сидя в поезде, он мог наблюдать через широкие окна в сумерках опустошенные берега и кучи обломков в диких изгибах реки. А он пока ехал, чтобы нас развеселить, чтобы прокричать нам, что мы глупцы, если бродим по улицам, повесив головы, без надежды на просветы в тучах. Он приехал, когда по телефонным линиям звучали мрачные новости об ужасе, который сковал страну от западных областей до восточных, к северу от Брно. И в Брно приехал Аверченко со своим смехом. Не странно ли?
Нет. Он дико хохотал до войны и смеется еще более дико после нее. А если вы пробежитесь по его последним строкам, увидите не только громкий смех, но и нечто заглушённое, что-то -- да, это страх, страх с которым он смотрит на ту, что больше всего любит. С которым смотрит на то, как несчастна та, которую он любит более всего. Возвысившись над шовинизмом и галдежом о политике, он разбередил свое молодое сердце, полное большой любви, разбередил его беспокойством о России и наполняет его горячей, обжигающей страстью, с которой человек, изгнанный, со смертью, дышащей в затылок, раскрывает объятия в поисках когда-то великой и прославленной родины.