-- Да постой... Развѣ ты сдѣлалъ что-нибудь такое, что заставило бы меня относиться къ тебѣ враждебно?
-- Вотъ! Я именно и хотѣлъ спросить тебя: что я такое сдѣлалъ, что ты относишься ко мнѣ враждебно?
-- Да я не отношусь къ тебѣ враждебно! Вотъ характерецъ!
-- Не относишься? Ну? А я замѣтилъ, что у тебя по отношенію ко мнѣ какая-то злобная иронія. Я, вѣдь, напримѣръ, давеча просто, по-дружески посовѣтовалъ тебѣ: "поливай цвѣты почаще..." Къ чему же это ироническое насмѣшливое: "слушаю-съ, ваше благородіе!"? Обидно. Оскорбительно!
-- Съ чего ты взялъ, помилуй! Просто пришло въ голову и отвѣтилъ шутливо. Если съ тобой нельзя даже пошутить -- ты скажи прямо!
-- Значитъ, ты находишь, что у меня тяжелый характеръ?
-- Нѣтъ! Не нахожу!
-- А что жъ ты, давеча, сказалъ: "ну, и характеръ!"?
-- Это я съ восторгомъ сказалъ. Ты не понялъ тоже.
Безсильно опустившись въ кресло, Зякинъ обхватилъ свою голову руками и съ болѣзненнымъ стономъ прошепталъ: