-- Еще, милая, чашечку, -- предложить Родзянко.
-- Ой, нет, нет... Чивой-то нынче меня на кофий и не тянет. Когда я у Стронцына генерала -- тоже губернахтор -- в судомойках служила, -- такого я тоже, родненькие вы мои, у него насмотрелась, что и ужасти подобно.
Пуришкевич поправил темный головной платок, сбившийся на сторону, сделал рукой движение, будто вправляя на место выбившийся из-под платка клок волос, и продолжал монотонно, полузакрыв глаза:
-- И что это был за такой губернахтор Стронцын -- вам, болезныя мои, и не снилось... День и ночь он с женой ругался, день и ночь ругался, а как выпьет лишнее, -- чичас ко мне: Митрофаньевна, говорит, хочешь, жену прогоню -- вместе с тобой жить буду. Будешь ты у меня заместо барыни, -- в шелках-бархатах водить буду. Что вы, говорю, судырь, нешто ж этакое возможно? Потом пить он зачал... Ходит грязный, нечесаный... Веришь, милая, по три месяца в баню не ходил!..
-- Это что ж такое!.. -- сочувственно покачал головой Родзянка.
-- Так вот, не ходил и не ходил. А то, жила я еще в няньках у киевского губернахтора Суковкина. И сделал он, милаи вы мои, такое, такое...
-- Вы бы еще, матушка, чашечку...
-- Благодарствуйте. Чивой-то нынче под сердце подкатывать стало и в ногу стреляет. Поясница вот тоже...
-- Не к дождю ли, -- высказал предположение Родзянко. -- Кушайте, матушка!
Смеркалось...