-- Никанор Иванович! -- воскликнул плачущим голосом Смяткин и даже всплеснул руками. -- Ведь, это в Ченстохове [Ченстохов -- город в Польше.]! Понимаете -- чуть не за тысячу верст! А мы говорим о Петербурге.
-- Ну, Петербург ваш тоже хорош: кражи разные, грабежи.
-- Где? Где, Никанор Иваныч? Ежели жулик с чердака мокрое белье стянет...
-- Ну, не только белье... Проволоку, вон, пишут, воруют все, телефонную.
-- Господи! Проволоку... Да это, ежели бы и я был вором, и я бы ее воровал... Подумаешь -- важное кушанье -- проволока! Нет, я понимаю, если бы вы сказали мне прямо: Смяткин! Я не могу снять чрезвычайной охраны, потому что в народе волнения и на каждом шагу динамит.
-- Выпейте еще чаю.
-- Знаю я ваш чай! Когда вам нечего сказать, вы мне чай предлагаете.
-- Мне нечего сказать?! Господи, Боже Ты мой! Сколько угодно. Вчера, например, приводят к нам в участок мальчишку. Малыш, этакий, лет двенадцати. "Что такое?" -- спрашиваю,-- "Гаврилюк?". Городовой это, который его привел -- Гаврилюк по фамилии.
-- Ну?
-- "Что такое?", спрашиваю, "Гаврилюк?". "Пымал", говорит, "ваше благородие. У дамы с руки рудюкуль оборвал". Каков народец? Ридикюль с руки! Да куда ж вы? Посидите!!