Преподаватель Московской советской школы "Нормальсовместобуч" Василий Капитонович Усов перед уходом на занятия сидел у себя в кабинете и горько плакал.
-- Что с тобой, папа? -- спросила заглянувшая в кабинет десятилетняя дочь.
-- Ничего не знаю, ничего не понимаю.
-- Ну, например.
-- Очень меня жучат мальчишки. Такие уроки задают, что никак не выучишь. И слова все самые непонятные: "Уездземельком", "Деркамбед", "Реввоенсов", "Соввоенспец".
-- Ну, авось сегодня не вызовут...
-- Да, как же, надейся. Мы, говорят, тебя выбрали всеобщим голосованием в учителя, и ты должен знать все назубок. Все пугают: не будешь знать, говорят, мы тебя без пайка оставим и записку домой твоим детям напишем. Тебя-то, Оличка, я не боюсь, ты меня любишь и не тронешь пальцем, а сын, если узнает, выпорет так, что до зеленых веников не забуду.
И предчувствие не обмануло Усова.
Когда он вошел в большую, холодную комнату "Нормальсовместобуча", сначала на него никто не обратил внимания: два мальчика, сидя верхом на кафедре и болтая ногами, дружески угощали друг друга доброй понюшкой кокаина; еще один мальчик мирно завтракал бутербродом из конины, запивая его бутылкой мутного пива, прямо из горлышка. Две девочки грели на спиртовой машинке щипцы и завивали друг друга с такой яростью, что запах паленого волоса заглушал все другие запахи. Компания из шести человек сгрудилась в углу у окна, и оттуда неслись оживленные возгласы: "У меня семь очков, а у тебя. Ага. Жир. Ставлю еще пятьсот тысяч. Четыре. Три. Очко деньги съело. Иду до банка".
-- Кто сегодня дежурит? -- робко озираясь, спросил Усов.