-- Ну, еще бы... Такие деревянные, в столе.
-- Не в столе, а на стене, на улице. Не деревянный, а железный... Желтенький такой, знаете?
-- Что вы говорите?! Вот замечательно! И, значит, если я опущу письмо в такой ящик -- оно получится в Саратове? Что ж тут, электричество, что ли? Держу пари, что в этой штуке за версту пахнет Эдиссоном.
Я долго и терпеливо объяснял бедняге почтовый аппарат дореволюционного времени, тот аппарат, который за время революции совсем испарился из его, скелетовской головы.
Он радовался как ребенок, удивлялся, хлопал в ладоши:
-- Это же замечательно! Как просто и -- главное -- удобно! Этакий желтенький проказник! Здесь бросишь, там получишь, а? У вас пуговиц нет?
-- Что-о?
-- Нет ли у вас дюжины больших костяных пуговиц для пальто? Я бы дал вам за них марксовское издание "Фауста" Гете.
-- На кой черт мне "Фауст"? На кой дьявол вам пуговицы?
-- Это, собственно, не мне. Видите ли, я заказал портному брюки за сто рублей. Тридцать пять рублей я решил дать ему машинкой для рубки котлет: двадцать -- двумя флакончиками вежеталя, тридцать три рубля -- правом пользоваться моим домашним пылесосом в течение недели, а остальные двенадцать рублей хотел дать пуговицами.