Талдыкин. Да денег нет.
Усиков (свистнув). А как наш... клиент?
Талдыкин. Настолько здоров, что сегодня приезжает к нам. Хотя ведь... это болезнь такая, что может сразу свалить. А?
Усиков. А черт его знает. Ведь вы даже тогда не дали его осмотреть. Откуда я знаю, в какой он степени.
Талдыкин (отвернувшись от доктора). Он... этого. Говорил о трех месяцах...
Усиков (нерешительно). Послушайте... А ведь в конце концов мне эта штука начинает не особенно нравиться. Выходит, что мы будто какие-то коршуны над трупом кружимся...
Талдыкин. Что вы, доктор! Опомнитесь. Мы-то тут при чем? Приходит человек, уверяет, что житья ему всего-навсего осталось 3 месяца! Пожалуйста! Изменить ведь мы этого не можем? А раз не можем изменить, почему на этом не сварганить дельца? Казанцева жаль? Очень жаль! Чрезвычайно! Но спасти его мы не в силах. Страховое общество жаль? Не жаль! Нисколько не жаль. Они миллионные дивиденды своим разжиревшим акционерам выплачивают. Эх, не деловой вы человек, доктор!
Усиков. Мошенник я -- вот кто я.
Талдыкин. Ну, знаете... Человек, который говорит, что он сумасшедший -- всегда психически здоров. Если вы называете себя мошенником -- значит, вы не мошенник. В чем можно вас упрекнуть? Только в служебной небрежности. Должны были освидетельствовать человека и не освидетельствовали.
Усиков (уныло). Нет, и не говорите! Мошенник я. Признаться, я в первый раз-то и смошенничал. (Пауза.) Правду сказать, я и раньше пытался мошенничать два раза в жизни -- да как-то все выходило, что оставался честным человеком. Ей-Богу!.. Один раз написал анонимный донос на хорошего человека и послал с моим слугой опустить в почтовый ящик. И что же вы думаете? Слуга оказался таким же мошенником, как и я: почтовые марки отодрал, а письмо выбросил. В другой раз принял на страх знакомого человека, а у него болезнь сердца. И тут, представьте, окончилось по-честному: после двух взносов в общество он перестал платить, потерял право на полис, и общество не потерпело никакого ущерба!