Кунин решил, что соврать будет вовсе не лишнее.
-- Да что я! Был сейчас с визитом у Будаговых... (тут он уже соврал, -- у Будаговых и не думал быть). Ну, конечно, дело праздничное, -- по рюмочке того-сего, закусили.
-- Ах, вы, значит, уже закусили? -- подхватил хозяин, немного оживившись.
-- Очень, очень мало, -- подхватил гость, очень обеспокоенный. -- Самую малость. Почти ничего и не ел. Так, только рюмку коньяку выпил, рюмочку водки.
-- Да позвольте, -- поднял брови хозяин. -- Где они, Будаговы эти, могли достать коньяку, водки? Не может этого быть.
Кунин пожал плечами и принялся врать долго и противно, будто пропускную бумагу жевал:
-- Не знаю, но нынче все достают. У Краткополовых я был, -- там все есть, у Широкополовых... тоже... есть... Все так меня просили, угощали... А я все не хотел... "Нет, говорю не хочу, -- увольте. Берегу себя!" "Ах что вы, Сергей Николаевич, для чего вы себя так бережете?" -- "А вот, говорю, берегу себя для уважаемого, достойнейшего Николая Памфилыча". Это -- вы, стало быть.
-- Н-да-с, -- промямлил хозяин, не отрывая глаз от закутанной в какую-то серую дрянь люстры. Так-с. Вот оно что. Спасибо на добром слове. А только, согласитесь сами, какой же нынче праздник, когда напитков -- ни синь-пороха нет? Одна грусть.
-- Да, -- сказал гость. -- Печально до чрезвычайности. А я, знаете, -- мне предлагают и то, и се, а я говорю -- нет-с! Не хочу обижать милейшего Николая Памфилыча.
-- Ну, чего там... Я на это не обижаюсь.