Он недоумевающе повернулся ко мне.
-- Почему?
-- Да вы без умолку рассказываете.
-- Я к примеру рассказываю. Вот тоже случай у меня был с батюшкой на исповеди... Пришел я к нему, он и спрашивает, как полагается: "Грешен?" -- "Грешен", -- "А чем?" -- "Мало ли!" -- "А все-таки?" -- "Всем грешен". Молчим. Он молчит, я молчу. Наконец...
-- Слушайте! -- сердито крикнул я, энергично повернувшись на постели. -- Сколько бы вы ни говорили мне о вашей неразговорчивости, я не поверю! И чем вы больше мне будете рассказывать, -- тем хуже.
-- Почему? -- спросил мой компаньон обиженно, расстегивая жилет. -- Я, кажется, не давал вам повода сомневаться в моих словах. Мне однажды даже на службе была неприятность из-за моей неразговорчивости. Приезжает как-то директор... Зовет меня к себе... Настроение у него, очевидно, было самое хорошее... "Ну, что,-- спрашивает, -- новенького?" -- "Ничего". -- "Как ничего?" -- "Да так -- ничего!" -- "То есть, позвольте... Как это вы так мне..."
-- Я сплю! -- злобно закричал я. -- Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи.
Он развязал галстук.
-- Спокойной ночи. "...Как это вы так мне отвечаете,-- говорит, -- ничего! Это невежливо!" -- "Да как же иначе вам ответить, если нового ничего. Из ничего и не будет ничего. О чем же еще пустой разговор мне начинать, если все старое!" -- "Нет, -- говорит, -- все имеет свои границы... можно, -- говорит, -- быть неразговорчивым, но...". . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тихо, бесшумно провалился я куда-то, и сон, как тяжелая, мягкая шуба, покрыл собою все.