Плюгавый старичишка вошелъ и закричалъ:
-- Десятый часъ, а никто изъ васъ ни чорта не дѣлаетъ!! Будетъ ли когда-нибудь этому конецъ?!
Предыдущій важный начальникъ подскочилъ въ креслѣ, какъ мячъ, а молодой господинъ, названный имъ до того, "лодыремѣ", предупредительно сообщилъ мнѣ на ухо:
-- Главный агентъ притащился. Такъ я началъ свою службу.
* * *
Прослужилъ я годъ, все время самымъ постыднымъ образомъ плетясь въ хвостѣ Сережи Зельцера. Этотъ юноша получалъ 25 рублей въ мѣсяцъ, когда я получалъ 15, а когда и я дослужился до 25 рублей -- ему дали сорокъ. Ненавидѣлъ я его, какъ какого-то отвратительнаго, вымытаго душистымъ мыломъ паука...
Шестнадцати лѣтъ я разстался со своей сонной транспортной конторой и уѣхалъ изъ Севастополя (забылъ сказать -- это моя родина) на какіе-то каменноугольные рудники. Это мѣсто было наименѣе для меня подходящимъ, и потому, вѣроятно, я и очутился тамъ по совѣту своего опытнаго въ житейскихъ передрягахъ отца...
Это былъ самый грязный и глухой рудникъ въ свѣтѣ. Между осенью и другими временами года разница заключалась лишь въ томъ, что осенью грязь была тамъ выше колѣнъ, а въ другое время -- ниже.
И всѣ обитатели этого мѣста пили, какъ сапожники, и я пилъ не хуже другихъ. Населеніе было такое небольшое, что одно лицо имѣло цѣлую уйму должностей и занятій. Поваръ Кузьма былъ въ то же время и подрядчикомъ и попечителемъ рудничной школы, фельдшеръ былъ акушеркой, а когда я впервые пришелъ къ извѣстнѣйшему въ тѣхъ краяхъ парикмахеру, жена его просила меня немного обождать, такъ какъ супругъ ея пошелъ вставлять кому-то стекла, выбитыя шахтерами въ прошлую ночь.
Эти шахтеры (углекопы) казались мнѣ тоже престраннымъ народомъ: будучи, большей частью бѣглыми съ каторги, паспортовъ они не имѣли и отсутствіе этой непремѣнной принадлежности россійскаго гражданина заливали -- съ горестнымъ видомъ и отчаяніемъ въ душѣ -- цѣлымъ моремъ водки.