Припадокъ матери, кромѣ перечисленныхъ веселыхъ минутъ, далъ Сашкѣ еще и практическія выгоды: когда его послали въ аптеку, онъ утаилъ изъ сдачи двугривенный, а потомъ забралъ себѣ всѣ бумажные колпачки отъ аптечныхъ бутылочекъ и коробку изъ-подъ пилюль.
Несмотря на кажущуюся вздорность увлеченіе колпачками и коробочками, Сашка -- прехитрый мальчикъ. Хитрость у него чисто звѣриная, упорная, непоколебимая. Однажды квартирантъ Возженко замѣтилъ, что у него пропалъ тюбикъ съ краской и кисть. Онъ сталъ запирать ящикѣ съ красками въ комодъ и запиралъ ихъ, такимъ образомъ, цѣлый мѣсяцъ. И цѣлый мѣсяцъ, каждый день послѣ ухода квартиранта Возженко, Сашка подходилъ къ комоду и пробовалъ, запертъ ли онъ? Расчетъ у Сашки былъ простой -- забудетъ же когда-нибудь Возженко запереть комодъ... Вчера, какъ разъ, Возженко забылъ сдѣлать это.
Сашка, лежа, даже зажмурился отъ удовольствія и сознанія, сколько чудесъ натворитъ онъ этими красками. Потомъ Сашка вынулъ изъ-подъ одѣяла руку и разжалъ ее: со вчерашняго дня онъ все время носилъ въ ней аптекарскій двугривенный и спать легъ, раздѣвшись одной рукой. Двугривенный, влажный, грязный, былъ здѣсь.
ІІ
Полюбовавшись двугривеннымъ, Сашка вернулся къ своимъ утреннимъ дѣлишкамъ. Первой его заботой было узнать, что готовитъ мать ему на завтракъ. Если котлеты -- Сашка подниметъ капризный крикъ и заявитъ, что, кромѣ яицъ онъ ничего ѣсть не можетъ. Если же яйца -- Сашка подниметъ такой же крикъ и выразитъ самыя опредѣленныя симпатіи къ котлетамъ и отвращеніе къ "этимъ паршивымъ яйцамъ". На тотъ случай, если мать, расщедрившись, приготовитъ и то, и другое, Сашка измыслитъ для себя недурную лазейку: потребуетъ оставшіеся отъ вчерашняго пира сардины. Мать онъ любитъ, но любовь эта странная -- полное отсутствіе жалости и презрѣніе. Презрѣніе укоренилось въ немъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ замѣтилъ въ матери черту свойственную почти всѣмъ матерямъ, иногда за пустякъ, за какой нибудь разбитый имъ бокалъ, она поднимала такой крикъ, что можно было оглохнуть. А за что-нибудь серьезное, вродѣ позавчерашняго дѣла съ пуговицами -- она только переплетала свои пухлые пальцы (Сашка самъ пробовалъ сдѣлать это, но не выходило -- одинъ палецъ оказывался лишнимъ) и восклицала съ легкимъ стономъ:
-- Сашенька! Ну, что же это такое? Ну, какъ же это можно? Ну, какъ же тебѣ не стыдно?
Даже сейчасъ, натягивая на худыя ножонки чулки, Сашка недоумѣваетъ, какимъ образомъ могли догадаться, что исторія съ пуговицами -- дѣло рукъ его, Сашки, а не кого-нибудь другого?
Исторія заключалась въ томъ, что Сашка, со свойственнымъ ему азартомъ увлекся игрой въ пуговицы... Проигравшись до тла, онъ оборвалъ съ себя все, что было можно: штанишки его держались только потому, что онъ все время надувалъ животъ и ходилъ, странно выпячиваясь. Но когда фортуна рѣшительно повернулась къ нему спиной, Сашка задумалъ однимъ грандіознымъ взмахомъ обогатить себя: всталъ ночью съ кроватки, обошелъ, неслышно скользя, всѣ квартирантскія комнаты и, вооружившись ножницами, вырѣзалъ всѣ до одной пуговицы, бывшія въ ихъ квартирѣ.
На другой день квартиранты не пошли на службу, а мать долго, до обѣда, ходила по лавкамъ, подбирая пуговицы, а послѣ обѣда сидѣла съ горничной до вечера и пришивала къ квартирантовымъ брюкамъ и жилетамъ цѣлую армію пуговицъ.
-- Не понимаю... Какъ она могла догадаться, что это я? -- поражался Сашка, натягивая на ногу башмакъ и положивъ по этому случаю двугривенный въ ротъ.