Каждый вечер зажигались лампы, впускалась по билетам публика и Кибабчич показывал свои картины. Несмотря на то что их было только восемь и программа ни разу не менялась, публика с охотой десятки раз просматривала и "Выделку горшков в Ост-Индии", и "Барыня сердится" (очень комическая), и "Путешествие по Замбезе" (видовая)...
Наоборот, было так приятно узнавать старых знакомых: барыню, бьющую посуду на голове мужа, негров, вытаскивающих гиппопотама, и неловкого штукатура, обливающего краской прохожих.
-- Сейчас будет "Жертва азарта"! -- предсказывал Петухин, развалившись во втором ряду.
-- Нет, это через картину, -- возражала сиделкина дочь Аглая. -- А сейчас "Барыня сердится", очень комическая. Я хорошо помню, Константин Сергеич! -- кричала она, оборачивась к будке. -- Ведь сейчас "Барыня сердится", очень комическая?
-- Да, да, Аглая Федоровна. Впрочем, какую вы хотите, ту и пущу!
-- Ах, какой вы кавалер!
Аглая краснела. Все завидовали.
Днем в "ожидальне" всегда торчал кто-нибудь из конторщиков.
Заходил Петухин и, здороваясь с Кибабчичем, говорил:
-- Скучно что-то. Посмотреть разве "Парижанку"?